Я вышла из метро в поисках того, кто скажет мне, что мне делать, как мне быть. Где познать то, чем заняться мне в этой жизни. Только вышла – а навстречу идет весь такой сияющий мужичок весьма симпатичной наружности, на голове у мужичка белая с золотой оторочкой шапка – в точности как у католического папы: такая, высокая, округлая, а сверху – остроконечная. Кокошник напоминает. В остальном одеяние товарища было вполне гражданское.
Ну, так вот. Идет он мне навстречу, пламенно руки в широком объятии расркрывает, сам весь прям светится своей шапкой и широченной улыбкой. Как будто он меня и ждал. Я к нему подхожу такая несчастная, мол, сейчас спрошу, а он уже как будто даже знает, о чем, и чуть ли мне не говорит: ща решим все твои проблемы, со всеми сомнениями разберемся. То есть, я точно не помню, сказал он это вслух или мне показалось, что сказал, или сказал мысленно, а я как бы прочитала.
Так или иначе, я к нему под крылышко забралась и говорю: Хочу понять, чем мне по жизни заниматься (а сама такая скулю, несчастная вся). Он меня так приобнял, пошли, говорит. И мы пошли. Идем по улице, дождик крапает, зябко. Смеркается. И в душе у меня начинает возникать какое-то смятение. Мол, что-то не то с этим гражданином в папской шапке. Какой-то он мутный. Идет, молчит. Остановился у какого-то угла, зашел за него, меня затащил, говорит, давай тут постоим. Как будто прятался от кого-то.
Постояли, потом дальше пошли. И заводит он меня за другой угол, а там совсем темно, солнце уже село давно. Подводит меня к какой-то двери-не двери, подъезду-не подъезду. А там еще несколько мужиков молодых стоит, а те уже совсем мутные. И мне становится страшно.
И я понимаю, что это засада, и мне надо делать ноги.
И я их сделала. Ноги. Ушла оттуда, пока была цела.
Мораль: никто не может сказать вам, что вам делать в этой жизни и как быть. А если кто-то вызовется, то мошенник он – наверняка. Только мы сами в состоянии определить это для себя.