Все мысли были заняты Сан-Франциско. И вдруг кто-то пришел, и сообщил, что мне необходимо совершить перелет через Москву. Я обязана сначала прилететь в Москву. Я даже не помнила, как это случилось. Но вдруг я увидела себя стоящей у окна. А за окном – настоящая осень. Зеленые и желтые листья вперемешку бежали по сырой земле. Я вышла на улицу, в лицо брызнул холодный дождь. Я поежилась. Листья теперь шуршали по носкам моих туфель, земля хлюпала, дождь не унимался. Захотелось плакать. Я подняла глаза к своим окнам и увидела в них маму. И от этого мне захотелось плакать еще сильней, потому что я вдруг почувствовала, как соскучилась по ней. И все это – желтеющая природа, сырость – снаружи и внутри, – холод, всего лишь свежо проникающий сквозь одежду и касающийся своими недружелюбными руками кожи, но уже предвещающий приближение зимы, монохромное небо – тяжелое и тяжкое, – все это переплелось в моей душе с ощущением какого-то щемящего одиночества, которое словно от катализатора, завибрировало резонансом от этой печальной картины.
И мне вспомнились пальмы. И стало так странно, почему же я уехала из теплой, целующей цветами и нежным жарким ветром Флориды, и захотелось бежать, обнимать пальмы, целовать в ответ цветы, бегать под теплыми флоридскими ливнями. Я уже скучала по Флориде и вечному лету… И тогда я проснулась. И мне стало так хорошо оттого, что я никуда не улетала, что я прямо сейчас могу побежать целовать и обнимать пальмы, наслаждаться солнцем и летом в середине октября… и я подумала, что, когда я встану, я напишу в дневнике: “и захотелось бежать, обнимать пальмы, целовать в ответ цветы, бегать под теплыми флоридскими ливнями…”